shraibman (shraibman) wrote in history_club,
shraibman
shraibman
history_club

ОБЫКНОВЕННЫЙ БОЛЬШЕВИЗМ. ИЗ ЖИЗНИ РАБОЧЕГО КЛАССА СССР. 30е гг.

 

Прикрепленное изображение
Старый Ташкент

http://www.fromuz.com/forum/index.php?showtopic=735&st=7260
Материалы из троцкистского сборника 1937 года про советскую жизнь того времени, в том числе и про жизнь в Средней Азии (в Ташкенте в том числе):

9-ый год издания. -- Март 1937 г. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

БЮЛЛЕТЕНЬ ОППОЗИЦИИ (БОЛЬШЕВИКОВ-ЛЕНИНЦЕВ) N 54-55

Bulletin de l'Opposition (Bolcheviks-Leninistes)

Корреспонденция эта нами получена от иностранного рабочего, проживавшего в СССР с 1928 по 1936 г.г. Осенью 1936 года он покинул пределы Союза.

ИЗ СОВЕТСКОЙ ЖИЗНИ

БЕЗ КОМНАТЫ

...В квартирном отношении мне, можно сказать, повезло. Мне удалось, с большим трудом, получить "угол" в одной семье за 100 рублей в месяц. Но, как выяснилось потом, непременным условием было еще и то, чтоб я иногда позволял хозяйке моей квартиры покупать кое-что по моей книжке в "Инснабе" (закрытый магазин для снабжения иностранных специалистов). Однажды утром, в январе 1936 года, хозяйка весьма грубо мне заявила, что больше меня держать у себя не станет, так как в виду ликвидации магазина "Инснаба" ей больше не интересно мне сдава<ть> угол. В трехдневный срок она велела мне очистить квартиру. Положение создалось совершенно безвыходное.

В течение двух лет я работал на одном из самых больших заводов Москвы, как специалист-токарь, я был прикреплен к инструментальному цеху и считался лучшим токарем завода. Для ответственных работ, требующих большой точности, инженеры обращались ко мне. Разные предложения по рационализации, внесенные мною, были приняты, и мне были выданы премии. Зарплату я получал по 8-ой категории -- это самая высокая ставка на заводе. Я зарабатывал до 800 рублей в месяц.

Мне часто приходилось слышать от партийных и других ответственных работников завода (на собраниях и пр.), что в СССР все подчинено интересам производства или, как говорят там, "советского строительства". Но я никак не мог добиться ответа от руководителей завода, для которых я был ценным работником, почему мне систематически отказывали в комнате. У завода имеются ведь колоссальные дома, недавно выстроенные, в которых живут десятки тысяч человек. Неужели же за два года там не нашлось для меня ни одной свободной комнаты? Но не инженеры и дирекция, которые руководствуются интересами производства, распределяют комнаты, а комендант, который является диктатором. Эти коменданты вместе со своими управлениями, -- бюрократия, стоящая вне производства -- особенно ненавистны рабочим.

Я сделал еще одну последнюю попытку на заводе и поставил вопрос ребром: если мне немедленно не дадут комнаты, я ухожу с завода. Ответ был отрицательный, и мне пришлось покинуть Москву.

СЕРЬЕЗНАЯ ПРОБЛЕМА: ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ БИЛЕТ

Я решил поехать в Оренбург, где у меня был приятель, который мог меня приютить хотя бы на несколько дней. Но как получить железнодорожный билет? Говорят, что с тех пор как Каганович стал народным комиссаром транспорта, поезда идут лучше. Рассказывают даже, что теперь каждый может прямо подойти к железнодорожной кассе и купить билет. До недавнего времени билеты раздавало ГПУ и "управление делами" учреждения или завода (по существу вроде отдела ГПУ). В Москве существует агентство по продаже билетов, недавно открытое на Кузнецком Мосту. Направляюсь туда, -- ни живой души. Много окошек с номерами, безо всяких указаний. Только над одним окошком написано "справочное бюро". "Есть ли у вас мягкое плацкартное место в Оренбург?", обращаюсь я к служащему. Он мне кратко отвечает: "Чорт его знает". Меня этот ответ не удивляет -- это обычный ответ во всех русских справочных бюро. Подхожу ко всем окошкам, по очереди, пока не добиваюсь раз'яснения: "Если вы просите телеграфно билет из другого города, агентство принимает заказ и сообщает на какой день имеются свободные места. Из Москвы же билеты продаются только в тот же день, за три часа до отхода поезда". Одним словом, он мне сказал, что билетов нет.

Отказавшись от надежды получить мягкое плацкартное место, я направился на вокзал, где продаются билеты на "жесткие" места. Здесь картина была совсем иная. Сотни и сотни людей, оборванных и грязных, стоят в очереди перед окошком... Терпеливо становлюсь в очередь и я. Сосед говорит мне тихим голосо<м>: "Раньше отправляли три поезда в Казакстан. Теперь только один. Каганович выполняет план транспорта товаров, сокращая пассажирские поезда. Он рассчитал, что достаточно одного поезда в день, чтобы перевозить бюрократию". Когда после четырех часов ожидания приходит моя очередь, служащий предлагает мне билет на поезд через пять дней. Других нет. Но я вынужден отказаться, так как, если я не уеду на следующее утро, мне придется ночевать на улице.

Один приятель подал мне мысль, поговорить с каким нибудь "типом" из Профкома завода и предложить ему бутылку водки. Мысль эта мне показалась блестящей. Я сразу предложил "типу" бутылку водки, которую он принял с удовольствием, и обещал ему вторую после получения билета. Через два часа у меня в кармане был билет в Оренбург. При передаче билета "тип" сказал мне на ухо: "Когда вам нужны будут билеты для вас или для ваших друзей, приходите всегда ко мне". Очевидно, он был больше в курсе дела, чем агентство Кагановича.
РАЗГОВОР С ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКОМ

Поезд состоит из двадцати вагонов, из которых только один, мягкий, занят высшими чиновниками и крупными бюрократами. При каждом вагоне постоянный контролер и агент ГПУ. Кроме того еще семь служащих, которые расхаживают по поезду, и персонал, обслуживающий паровоз. Всего около 50 чиновников. Мне это показалось чудовищным. В любой стране достаточно самое большее десяти человек для обслуживания обыкновенного поезда.
Я попросил у контролера матрац, и получил грубый ответ, что матрацов нет. (А у него самого и у гепеура было по три матраца).

Но за день я успел подружиться с контролером. Я ему предложил несколько папирос. Мы разговорились, он понял, что я иностранец. Вечером я пригласил его выпить стакан пива. Он стал рассказывать мне о своей тяжелой работе, которой он очень недоволен, так как она плохо оплачивается. У него больная жена и трое детей. Номинально он зарабатывает 300 рублей в месяц, которые превращаются в 260 из за вычетов (обязательный заем, профессиональный союз и партийный взнос, налоги и т. д.). Он платит 30 рублей в месяц за комнату, и у него остается на расходы около 8 рублей в день. У него дома теперь, когда уже стало немного лучше, едят суп из капусты, селедку и чай. Вот примерные цены (на 1 кило): черный хлеб 1 рубль, морковь -- 30 копеек, картофель -- 30 коп., капуста -- 80 копеек, масло -- 20 рублей, селедка -- 6 рублей, чай, самый плохой, -- 3 рубля 50 коп. за 50 гр., сахар -- 6 рублей 50 копеек. У него не остается ни копейки ни на одежду, ни на развлечения. Приходится всяческими способами изворачиваться и устраиваться.

Он покупает на маленьких станциях продукты у крестьян и перепродает их в Москве. Крестьянам же он продает ситец, ботинки и калоши, купленные в Москве. Мне он за десятку дает матрац. "При этом, говорит он, мое положение считается уже "хорошим". Большинство железнодорожников, зарабатывает меньше, гораздо меньше. Но они тоже устраиваются. У нас, железнодорожников, самый популярный лозунг: "Кто не крадет, тот не ест". Теперь мы милитаризованы. Говорят, что на железных дорогах саботаж и нет дисциплины. А правда о том, что с машин и особенно с людей требуют гораздо больше того, что они могут дать. Люди голодны, обессилены, они бьются над вопросом как свести концы с концами. Вы понимаете, что они плохо работают, да и не имеют желания работать лучше... В сущности, делают то, что могут. Правда, по всякой малейшей причине приговаривают к расстрелу. Живешь в атмосфере, раскаленной террором. Но дело не пойдет, пока в Москве не вобьют себе самую простую вещь в голову: рабочему надо предоставить минимум удобств и надо иметь больше уважения к человеческому достоинству. Мы строители социализма?..". На этом измученном, усталом и грустном лице появляется, как гримаса, горькая улыбка. Он безнадежно машет рукой, как бы говоря: "бросим говорить глупости!".

НА МОСТУ ЧЕРЕЗ ВОЛГУ

Недалеко от Самары проезжаем над Волгой. Контролер бросается предупредить меня, чтобы я не высовывал головы из окна, так как это очень опасно, могут стрелять. Я все таки внимательно смотрю. За тридцать метров до моста, я вижу окопы, наполненные вооруженными солдатами и установленный на площадке пулемет. На мосту тоже стоят солдаты. За мостом такая же система окопов.

Не понимаю в чем дело? Ведь говорят, что весь народ за режим. Но железнодорожник мне об'яснил, что мы в'езжаем в район азиатских национальностей, и что разоренные крестьяне и ремесленники этих стран шутить не любят.

КАЗАКСТАН, СТРАНА СТРАДАНИЙ

В Оренбурге я остановился только на один день. Мой приятель достал мне рекомендательное письмо в паровозостроительный завод в Ташкенте, и я поехал дальше.

После Оренбурга начинается бесконечная пустыня казакстанских степей. Они похожи на дно высушенного океана. У меня создалось впечатление, что я нахожусь в стране без жителей. На редких станциях видны крестьяне; у них блуждающий взгляд, на них лохмотья. Дети изнеможенные, в лохмотьях, протягивают руку за милостыней.

Отдельные крестьянки продают кислое молоко или рис. Они похожи на людей, переживших страшный катаклизм. И это жуткое зрелище повторяется в каждой деревне, на каждой станции. Поезд идет с быстротой 30 километров в час.
На станции Казалинск, вблизи Аральского моря, входит юноша. Он, как все касаки, производит впечатление монгола. Лицо его сожжено солнцем. Разговорились. Сначала он был немного недоверчив и скуп на слова, но потом, мало по-малу, начал выкладывать свою душу. Он молодой инженер, строитель мостов и шоссе.

"Коллективизация была чем то страшным для Казакстана. Это была страна очень богатая скотом. Одно время крестьянин, который имел 100 баранов, считался у нас бедным. Теперь никто не имеет даже козы. Крестьяне были вынуждены убить весь свой скот, потому что, по понятиям советского чиновника, тот кто имеет двух коров и пять баранов -- кулак. А кулак -- это синоним бандита, он -- вне закона. Это значит: конфискация всего имущества, уничтожение семьи, высылка в Восточную Сибирь, часто физическая смерть.

"С 1930 по 1934 г. мы в большинстве наших деревень даже не видали хлеба. За кило черного хлеба платили от 30 до 40 рублей. Я не говорю уже об одежде, о хозяйственных предметах, о керосине, о дровах, об угле. Ни докторов, ни медикаментов. Тиф, малярия, туберкулез, сифилис уничтожили в течение последних шести лет 70 процентов населения. В 1928 г. Казакстан имел около 10 миллионов жителей, сейчас нас едва 3 миллиона. И если этим трем миллионам удалось остаться в живых, то только потому, что они ухитрились обойти закон. Я живу вблизи Аму-Дарьинских болот. Крестьяне здесь питались исключительно рисом, который они собирали в болоте. В начале пятилетки пришел приказ, запрещающий сеять рис и предписывающий сеять только хлопок. Если бы крестьяне выполнили этот приказ, они буквально умерли бы с голоду.

"А теперь как?" -- спросил я.

"Теперь дела идут немного лучше. Наблюдаются некоторые промышленные успехи, особенно в области добычи минералов и на железной металлургии. Угольные копи и нефтяные промыслы очень деятельны. Добывают довольно большое количество золота. Но все то, что производят наши рабочие, крестьяне, инженеры и агрономы увозится, а для нас остается очень мало. Вот, посмотрите хотя бы на меня. Круглый год я работаю в степях, на воздухе, под тропическим солнцем или при резком сибирском ветре, за 350 рублей, которые превращаются в 300. При таком окладе сейчас можно только голодать. Ни в одной стране мира инженер не получает такого ничтожного жалования.
"Но это скверно кончится. Национальная проблема никогда еще не стояла так остро, как сейчас. Между нами и Москвой нет никакой спайки. Мой отец, старый рабочий, часто мне говорит: "Сталинская Москва эксплоатирует и притесняет нас больше, чем царский Петроград".

ТАШКЕНТ

В Ташкент поезд прибыл с шестнадцатичасовым опозданием. Это обычное явление... Очень печальное зрелище представляют собой кварталы старого Ташкента. Создается впечатление, что бродишь среди развалин античного города. Не дома, а хижины, построенные из глины и сожженные солнцем; на стенах трещины. Улицы узкие и грязные, без воздуха. И здесь, в этом разоренном маленьком мирке, живут в самых ужасных условиях сотни тысяч узбеков. Подумать только, что Ташкент центр всех советских республик центральной Азии!

Останавливаюсь случайно перед открытой дверью. Уже темно. Керосиновая лампа слабо освещает конуру с прокопченными стенами. В углу стоит кровать. Несколько табуреток, стол и маленький шкаф -- вот и вся мебель. Перед домом старый узбек разжигает огонь в печке. "Готовлю чай", говорит он по русски. Затем спрашивает меня: "Как живут в Грузии?" (он принял меня за грузина). Я ему сказал, что я француз; он внимательно осмотрел меня с головы до ног; почти с благоговением ощупал мои заграничные ботинки. Когда же он узнал, что они стоят всего 60 франков, т.-е. 20 рублей по официальному курсу, он был ошеломлен. "Здесь трудно найти обувь такого сорта, -- сказал он, -- но если бы она и была, то стоила бы не меньше 300 рублей, т.-е. двухмесячное жалованье среднего узбекского рабочего". У него на ногах лапти; ноги завернуты в тряпки и обвязаны веревкой. С отчаянием он показывает мне свою конуру, где живут 8 человек. Кровать имеет только его жена, старая женщина; все остальные спят на полу...

...На улицах, необыкновенно грязных и темных, встречаются десятки людей -- мужчины, женщины, дети, -- которые просят милостыню. Но самое ужасное впечатление производят беспризорные, грязные и оборванные, которые бродят группами и живут подаянием и мелкими кражами.

Чтоб закусить, я зашел в узбекский трактир. Простая комната, со столами без скатертей и деревянными скамейками, освещенная керосиновой лампой. На одной из стен большими буквами написано: "Да здравствует национальная сталинская политика". В углу на маленьком алтаре портрет Сталина, очевидно наклеенный на старую икону. В глубине комнаты что-то вроде эстрады, где на старом ковре сидят, скрестивши ноги, несколько узбеков, которые громко разговаривают и пьют чай.

Я взял талоны в кассе. За полбутылки вина, котлеты и порцию серого хлеба я уплатил восемь рублей, что составляет среднюю дневную зарплату промышленного рабочего в Москве. Значит, в Ташкенте жизнь еще дороже, чем в Москве.

В БЮРОКРАТИЧЕСКИХ ТИСКАХ

На следующий день я отправился на паровозный завод. Сперва возникли затруднения с получением пропуска (на моем паспорте не было визы ташкентской милиции), но, благодаря рекомендательному письму оренбургского железнодорожного отдела, я все же добился пропуска. Было около 9 часов утра, когда я явился в контору завода. Так как письмо было адресовано лично начальнику кадров, то я попросил направить меня к нему. "Подождите", -- ответил мне служащий, -- "он еще не пришел".

Около 11 часов "господин", одетый в новенькую железнодорожную форму, соизволил приехать на автомобиле. Он попросил меня войти к нему в кабинет и присесть. Я положил на стол рекомендательное письмо, но он даже не взглянул на него. Зажег папиросу и начал читать газету. Так прошло с добрых полчаса. Затем вошла прислуга, вся в белом, неся на подносе стакан чаю с лимоном (в СССР лимон считается роскошью, он стоит около 5 рублей) и пять бутербродов (три с черной икрой и два с ветчиной). Я мысленно подсчитал: не меньше 12 рублей обходится ежедневно администрации его завтрак. И это идет, конечно, по статье общих расходов завода!

Наконец, он вспомнил обо мне. Взял письмо и тут же заявил: "Хорошо, нам нужны работники... Если найдете где жить, можете прийти завтра утром на работу". В две минуты все было устроено.

Но тут только и начались мои главные мытарства. В Ташкенте мне удалось найти угол за сто рублей в месяц, и я думал, что дело уже в порядке. Не тут то было. Когда на завтра я отправился на завод, меня не пропустили. Письма из Оренбурга у меня больше не было, а на паспорте у меня нет местной визы. Правило в этом отношении строгое: если на паспорте нет печати милиции того района, где ты проживаешь, завод не имеет права взять тебя на работу.
Я думал, что это препятствие легко преодолимо и отправился в милицию за визой. Но милиция соглашалась поставить печать только в том случае, если я представлю удостоверение о месте жительства. Когда же я попросил коменданта о таком удостоверении, он мне сказал: "Вы здесь живете, это верно, но я не могу вам дать удостоверения, пока вы мне не представите свидетельство с места работы".

Круг замкнут! Я попал в железные тиски бюрократии, из которых нет выхода без покровительства кого-нибудь из власть имущих. Все это придумано советскими бюрократами для того, чтобы прикрепить рабочего к определенному месту работы. Даже средневековые законы не прикрепляли так крепостного к земле своего господина.

Подавленный, задыхаясь от отвращения, я решил вернуться в Москву. Сколько времени и денег потеряно! Но таков удел большинства советских граждан.

ПЛАН НЕ ВЫПОЛНЕН

В последний момент мне все-таки повезло. Когда я рассказал о своих неудачах хозяину квартиры ("влиятельный служащий на заводе", имени которого я по понятным причинам не называю), он взялся устроить мое дело, и ему удалось, не знаю каким образом, зачислить меня на свой завод.

Завод этот построен недавно. Чтобы попасть в отделение, где я должен был работать, мне пришлось пройти через несколько других отделений. Везде стоят новые машины разных иностранных заводов, из которых многие уже выбыли из строя; большой беспорядок, скверно убранное и грязное помещение; в каждом отделении вооруженная охрана, которая требует пропуск.

Инженер отделения встречает меня весьма радушно. После беглого осмотра всего отделения, мы останавливаемся перед станками. Около 20 станков английского, немецкого и советского образца. Большинство из них стоят, так как они нуждаются в капитальном ремонте. "Выберите, какой хотите" -- говорит мне инженер. Выбор сделан быстро. Для работы мне дается калибр: толеранс 6 сотых; максимальное время -- 12 часов. Мне просто смешно, так как ни в одной капиталистической стране не требуется больше четырех часов нормальной работы для выполнения этого задания. Вынимаю инструменты из моего чемоданчика, привожу станок в порядок и начинаю работать. Замечаю, что два товарища внимательно следят за мной. Меньше чем через 4 часа калибр был готов. Когда я сдавал работу, я видел, что инженер был удивлен. Он несколько раз проверил мою работу, а потом сказал: "Отлично, -- вы будете одним из лучших стахановцев завода".

Остаток дня я провел болтая с рабочими. "Ну, как живете? -- спросил я своего соседа. "Плохо, товарищ. Жалованье запоздало на пять дней, потому что мы не выполнили плана. Но разве мы виноваты в том, что в течение месяца 20 дней не хватает того или другого сырья. А на последние десять дней наваливают работы на все тридцать дней. И эта история повторяется из месяца в месяц. Право, нельзя придумать лучшего способа, чтоб губить и людей, и машины".

Другой рабочий жалуется на скверную постановку дела на заводе. "Видите ли, вам легко было закончить в 4 часа калибр, потому что вы имеете в вашем чемоданчике инструменты, необходимые для работы. А у нас дело обстоит совсем иначе. Каждый раз, когда нам нужен инструмент, мы отправляемся на склад с заявлением, подписанным инженером отделения. Там мы обычно уже находим длинные очереди рабочих. Огромная потеря времени, а главное совершенно бесполезная, так как в большинстве случаев мы получаем ответ, что требуемого инструмента нет. Вот, обратите хотя бы внимание на эти большие формы (?). Со всех отделений сюда приходят рабочие, чтоб точить инструменты разных размеров. Нам приходится стоять в очереди часами, да и кроме того результат получается скверный, так как для точки наших маленьких инструментов нужны формы гораздо меньшего размера. Мы поставили вопрос об этом на профессиональных и партийных собраниях и в стенной газете -- но не добились ничего".

Третий рабочий говорит: "У нас проходной двор. Большая неустойчивость. Техники и рабочие остаются не надолго, так как отправляются искать лучшего. Так же обстоит дело и с руководящими кадрами. Рабочие обыкновенно сами уходят с завода, а начальство систематически устраняется верхами за невыполнение плана. Инженер, который работает сейчас в нашем отделении, здесь всего несколько дней. Он заменил другого, который, проработав два месяца, внезапно исчез, так как во время собрания секретарь организации возвел на него ужасное обвинение в "антисоветских тенденциях", что по-просту означает саботаж. Хотите знать в чем заключалась его антисоветская тенденция? В том, что инженер этот часто вызывал механиков для починки машин, которые плохо работали. Он доказывал, что если машина или станок испорчены, то их нужно чинить, иначе они будут давать пониженную продукцию и брак и за короткий срок превратятся в никуда негодный хлам. Но чиновники учетного бюро, в согласии с дирекцией, не хотят и слушать об этом. Они предпочитают производить брак, чем оставить машину стоять. Вы себе и представить не можете, как идея плана, которая сама по себе вещь хорошая, превращается в руках высоко поставленных бюрократов в средство нажима на рабочих и низших инженеров. Бюрократия всякую подлость оправдывает планом. Жалованье запаздывает, не строятся жилища, заставляют работать даже в выходные дни, работают очень много сверхурочно (и совершенно зря), увольняют рабочих и техников за "плохую выработку" и "саботаж" -- все дозволено, чтобы "нажать" на человека.

Вот вам пример. Я раньше работал на заводе в Москве. План не был выполнен. Так как работа шла цепью, т.-е. каждый цех в своей работе зависел от другого, то решили, что виноват один из цехов, именно тот, где работал я. Причина же была вовсе не в этом, а в общей дезорганизации. Но всякий протест против решений бюрократии бесполезен, и мое отделение получило "знак стыда" из соломы. К концу рабочего дня рабочие собрались и, под звуки траурного марша, понесли гроб, на котором было написано имя нашего инженера, молодого человека, недавно окончившего политехнический институт. "Похоронная процессия" прошла через весь завод, а затем и через наш цех. На следующий день инженер не вышел на работу. Его нашли у себя на квартире с простреленной головой. На стене он написал: "После вчерашнего позора мне ничего не остается, как умереть". Разве это методы организации, воспитания, соревнования, достойные социализма? Нет, -- социализм стоит на высшей ступени, чем капитализм, а мы здесь еще находимся на низшей ступени". 


Subscribe

promo history_club february 19, 2014 20:52 Leave a comment
Buy for 1 000 tokens
УКАЗ Президиума Верховного Совета СССР О передаче Крымской области из состава РСФСР в состав УССР Учитывая общность экономики, территориальную близость и тесные хозяйственные и культурные связи между Крымской областью и Украинской ССР, Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments